|
Косточкина Н.Н.
Фотографии и рецензии на спектакль:"Бесы" Ф.М.Достоевский "Современник", реж.Анджей Вайда 30.04.04
Во—первых, хочу написать сразу, что очень рада, что (пусть и со второй попытки) попала на этот спектакль и что он мне очень понравился. Понравилось то, что я увидела на сцене «Современника», сравнить с книгой пока не могу (увы, как большинство, видимо, зрителей, я ее пока не читала). Если сравнивать, так только с фильмом того же Вайды, который мне понравился меньше, хотя отдельные сцены были ярче за счет кинематографических возможностей (в спектакле они либо отсутствовали, либо лишь подразумевались, скрытые за сценой). Если попытаться поразмышлять над увиденным, то спектакль
показался мне очень п р о с т ы м. Да, да. Одно из серьезнейших, сложнейших
произведений не самого легкого для чтения и понимания русского писателя,
предложенное на суд современной публике, почти не имеющей времени в наш
сумасшедший век для раздумий и душевных переживаний, в том виде, в каком его
представил на сцене Вайда, показался мне очень простым. Т.е. ни одной минуты я не испытывала какого—то
страха перед великим Достоевским или великим Вайдой. Что не пойму ни того, ни
другого, не буду соответствовать и т.д. Напротив, с первой до последней минуты
мне было просто чрезвычайно интересно следить за действием. Давно я не смотрела
так спектакли — в напряженном любопытстве и ожидании, а что же будет дальше. В этом
плюс для тех, кто с оригиналом пока не знаком. Этот плюс пропадет при повторном
просмотре, но появится новый — возможность сравнения, если второй раз поехать в
театр после знакомства с книгой. Обычно я предпочитаю сначала книгу, потом спектакль
или фильм. Но в данном случае (я не могу считаться поклонником ФМ), наверное,
даже хорошо, что к книге я приду через живое столкновение с ее героями в
театре. А героев много. Раскрыв программку, можно увидеть
целый столбик… и тут же запутаться, кто есть кто. Запутаться в этих ничего пока
тебе не говорящих фамилиях (это ведь не знакомые всем Раневская, Гаев или
Бобчинский и Добчинский). Но сидя в зале, успокаиваешься, что нет— не
запутаешься. Все понятно. Опять же благодаря очень простым, но от того не менее
замечательным находкам авторов. Сначала ты видишь лишь огромное небо и покатую
поверхность, сливающуюся с этим небом на горизонте. Авторы освобождают тебя от
разглядывания декораций, от каких—то деталей и мелочей, сразу заворожив пространством
и размахом. Глубиной! И тут же появляется герой. Первый! (программка очень
удачно дает перечисление героев по мере появления их на сцене, а не по
значимости). Впрочем, этот герой в любом случае, если не первый, то уж точно не
последний. Ставрогин. Ему отдано самое значительное время на сцене. Он не только
первый, он — один. И ты можешь долго
смотреть на него, потому что, кроме него, неба и этой глубины, больше ничего
нет. И слушать его. Вряд ли ты сразу что—то про него поймешь, но впечатление
все равно от него останется. Как чего—то очень отдельного. Отдельного от всех
других героев. Далее их будет много, они будут появляться группами — по двое
или по несколько человек. Но ты уже будешь подсознательно понимать, что все они
разные, но этот — первый— совсем отдельный. Есть еще один «отдельный». Это рассказчик. И это еще
одна находка. Рассказчик в замечательном исполнении С.Юшкевича умудряется так
просто, складно и при этом быстро (не успевая надоесть) донести до тебя какие—то
важные мысли или события, что следующая сцена, кажется, естественным
продолжением предыдущей. В этом спектакле это очень важно, потому что он весь
«сшит» из отдельных сцен, заканчивая которые, актеры просто уходят за кулисы. То первоначально заданное сценой пространство — из неба
и поднятого к горизонту пола — на глазах у тебя то и дело превращается то в
бедную комнатку Шатова, то в богатую гостиную Ставрогиной, то в открытое поле,
то еще во что—нибудь… И глядя на то, как одинаково ловко люди в черном (бесы?)
расставляют ширмы и лавки или кресла и диваны, ты понимаешь, что все эти вещи —
пустое, они лишь декорации, на фоне которых лишь ярче вырисовываются л
ю д и! Как это просто! И как гениально! Достоевскому важны люди. И потому между разными
сословиями, между квартирами богатых и бедных почти нет границ. Лебядкины
появляются в обществе Варвары Петровны и Верховенского—старшего. Николай
Ставрогин, покинув мать, через мгновение уже беседует с Шатовым или Кирилловым.
А может это еще и символ того времени, стремящегося «разрушить
все до основания, а затем…» Все оказываются удивительно связанными друг с
другом. Хромоножка Лебядкина — жена Николая Ставрогина? Даша Шатова — невеста
Степана Трофимовича Верховенского? Так что, все равны? И нет никаких границ? Увы или к счастью, но они есть! И эти различия в том
глубинном, человеческом начале… В спектакле играют достаточно много человек. Но
лишних нет. Есть ощущение массы и есть ощущение выделяющихся индивидуальностей.
Есть разные человеческие пути и разные человеческие принципы. Проследив за
судьбами Кириллова, Шатова или Петра Верховенского, вы вместе с ними дойдете до
их конца и решите для себя, в чем их слабости и в чем их сила. В смысле исполнительского состава спектакль очень
мужской. И для этого театра это большой плюс! Потому что я никогда не могла
согласиться с мнением, что в «Современнике» слабая мужская половина. На мой
взгляд, в этом спектакле все оказались ровно на своих местах. Если знаешь эту
труппу, то выбор приглашенного режиссера не удивляет. Увидев актеров в других
спектаклях, он мастерски ухватил в каждом то, что у него лучше всего получается
и поставил каждого на свое место. Кто—то скажет: ну вот никаких открытий! Да, это
не тот случай, когда Яковлева превращается на удивление всем в Кабаниху, а
женственная Неелова в строгую Елизавету. Но… это тот случай, когда каждый
замечательно делает свое дело, составляя вместе со всеми удивительный ансамбль. В этом смысле Вайда разительно отличается от
последних премьер «Современника» (Туминас, Серебренников, Чусова) и, хотя мне
очень нравятся и «Шиллер», и «Сладкоголосая…», и «Мамапапа…», для равновесия
все же нужны и такие, более привычные (или теперь уже наоборот?) спектакли. Из актеров мне лично больше всего запомнились роли С.Гармаша,
И.Кваши, Д.Жамойды, С.Гирина, С.Юшкевича, А.Хованского и в меньшей степени — В.Ветрова.
Из женщин, прежде всего, хотелось бы выделить Т.Дегтяреву (не знаю, связано ли
это как—то с предполагавшимся участием Г.Волчек, но эта роль самая выигрышная и
самая объемная из всех женских.) Как всегда, хорошо и выразительно играла
Е.Яковлева (понравится всем, кто ее любит, и не понравится тем, кто не любит).
Нисколько не раздражали ни Дроздова, ни Корикова (за что их часто упрекают), но
и впечатления глубокого не оставили. Но, может быть, таковы и их героини? Зато
очень впечатлила сцена в белом. Потрясающее платье на (кто будет спорить?)
хорошо сложенной женской фигуре и длинный белый …. Полог? Саван? Узнаваемость некоторых актеров (я ведь смотрела
многие спектакли) наводила порой на необычные мысли и параллели. Тут уж вряд ли
это было задумано Вайдой. Просто сложилось! Так в «игре слов», в своеобразном
философствовании Кириллова над понятиями жизни и смерти нет—нет да и мелькали
интонации филатовского голого короля, а страшный конец Алексея был не менее
серьезен, чем потрясающая сцена
обнаженности (прямой и переносной) в «Голом короле». Замечательно сыгранный Квашой Степан Трофимович (эти
бегающие пальчики!) ну не могли не вызвать в воспоминании разорившегося
помещика Гаева. Этот жаждет вернуть сыну 8 тысяч за промотанное хозяйство и
проданную рощу, тот— навсегда потерял свой вишневый сад. Один читает оду шкафу,
другой — осеннему туману. Оба ищут пристанища от бытовых неурядиц у более
сильных, чем они, женщин. Нет, это не значит, что Гаев и Верховенский—
одинаковые, но что—то общее определенно есть. И не только облик И.Кваши, волею
судеб сыгравшего на этой сцене обоих. Очень порадовалась за «трех товарищей». Замечательно
искренне сыгранные в 1999 Хованским, Гириным и Юшкевичем Робби, Ленц и Отто
должны уже, наверное, постепенно уступить место таким ролям, которые достались этим
актерам в этом спектакле. И если в том спектакле друзья были одним целым, то
здесь чистота и вера Шатова лишь усиливает цинизм и всю мерзость Верховенского—младшего.
И наоборот. Очень интересно, что оба не могут без Ставрогина. А может ли тот
без них? Кажется, Ставрогину никто не нужен… но так ли это? Может, Шатов и
Верховенский — две борющиеся половинки самого Ставрогина? Впрочем, чтобы размышлять над поступками героев, а
писать можно было бы долго обо всех, все—таки мало посмотреть спектакль, надо
еще прочитать книгу! Про спектакль же еще только одно… (Ну кроме
короткого упоминания о замечательном звуковом оформлении и о присутствии
юмора.) Предвидевший страшные дни Достоевский, наверное,
хотел предостеречь нас от бездны вседозволенности, от бесконечной череды
убийств, наступающей после первой крови, о неумолимом падении после одного
неосторожного шага… Что ж, мы в этом успели убедиться на практике! Сейчас, увы, гибель героев воспринимается чуть ли не
естественно и чуть ли не обыденно. Нас вообще приучают привыкать к смерти. Так зачем сейчас «Бесы»? Ведь то, что описал ФМ, уже
происходит или произошло? Не знаю… Но когда в конце спектакля у Шатова
рождается сын и мать хочет назвать его Иваном, когда Ставрогин выбирает такой
конец, а Верховенский —старший с Варварой Петровной на фоне проясняющегося неба
говорят слова из Евангелия, хочется верить, что бесы не всесильны и с ними
можно бороться. Борьба идет в душе каждого из нас, только выбор у каждого свой.
И кому—то еще не поздно его сделать. Последняя сцена вообще (как это часто бывает в «Современнике»)
примечательна. Потому что вместе с героем Кваши мы по сути остаемся наедине с
самими собой. А может наедине с Богом?
Я же говорю— это очень простой спектакль.
http://www.sovremennik.ru/play/play.asp?id=30 http://www.sovremennik.ru/play/photos.asp?id=30&photo=1 |