Косточкина Н.Н.

«Палата №6» Карена Шахназарова в «Закрытом показе» А.Гордона.

В день 150-летнего юбилея Антона Павловича Чехова.

Предыстория

Если говорить про «наше всё», т.е. про великих наших и могучих, то среди всех классиков я давно выделила для себя двух, - Чехова и Гоголя. В любом порядке. Две юбилейных даты (200-летие одного и 150-летие другого) заставляют, наверное, поменять их местами. Гоголь и Чехов. Но для меня это равнозначно «мои авторы», хотя не так много я читала, не так много смотрела. Но каждый раз, когда случалось, я понимала, что мне это близко, мне это нужно, мне это интересно. И если других классиков я пока так и держу в пресловутом музее «наше всё», то Николая Васильевича и Антона Павловича я выделяю. Это для меня люди отдельные. Я с ними давно «разговариваю». И в этом смысле могу вполне претендовать на место в «Палате №6».

К каждой книге главное вовремя прийти, вовремя прочитать, созреть для нее нужно или вовремя на нее наткнуться.  У меня процесс созревания по всем статьям затянулся, да и натыкаюсь я на реальные и виртуальные объекты редко в силу своей ленивой неподвижности. И тем не менее… «Палату №6» я почему-то взяла и прочитала именно этим летом. И вещь меня эта потрясла. Просто буквально. До озноба, до ужаса, до какого-то животного страха. Так, что потом я долго не могла «зачитать» ее чем-то другим, пускай более приятным. Что это было? Обычное сопереживание героям, мастерски выписанным доктором Чеховым, или инстинктивное предчувствие своего собственного диагноза, который если еще и не сложился в полной мере, но уже заявил о себе… эй, ты, не спи! У тебя всё в порядке?!

Не прошло и полгода, как «Палата №6» напомнила мне о себе, снова влезла в сознание, которое вроде бы уже окончательно вытеснило из памяти и прочитанное летом, и собственные неуютные переживания, возникшие после прочтения. Был один из последних дней декабря. Радость предстоящих каникул и праздников омрачалась для меня только обязательной процедурой прохождения ежегодного медосмотра. Кто-то боится пауков, кто-то темноты, кто-то высоты, кто-то, наверное, ничего не боится. Я очень боюсь врачей. Боюсь людей в белых халатах. Боюсь больничных стен и коридоров. Боюсь запаха лекарств и звука сирены скорой помощи. Короче, если только можно как-то избежать всего, что связано с медициной, я избегаю. И это не притворство. Это родом из детства. А детские страхи одни из самых сильных, как известно. В этот декабрьский день я, наверное, по неведомой мне причине боялась особенно сильно, потому что медосмотр я так и не прошла. Мне стало плохо. И психически, и физически. Срыв. Я несколько лет, а, может, уже десятилетие не плакала вообще. Уже даже думала, ну вот, обросла бронёй… и вдруг от этого панциря в секунды не осталось и следа. Я как начала реветь в больнице, так и проревела весь день… пока ехала домой в транспорте, потом дома, пытаясь успокоить себя сначала валерьянкой, а потом и средствами посильнее. И вот только-только я взяла себя в руки, как в дверь позвонили. И мама протянула мне новогодний подарок от коллеги. В красивой упаковке с Дедом Морозом… лежала новенькая кассета с фильмом Карена Шахназарова «Палата №6» и свеча. Я просто «взорвалась»… истерический смех или слёзы, или то, и другое сразу: «Ага! Что ещё мне можно подарить на Новый год? Сначала в психушку, а потом туда!» (я закатила глаза к небу, скрестив руки на груди, имея в виду, конечно, свечку).  Надо ли говорить, что кассета эта до сих пор стоит у меня на полке нераспечатанная. А все каникулы ушли на то, чтобы уже не без помощи медикаментов восстановить свои душевные и физические кондиции…. Хотя коллега не имела ничего такого в виду, кроме моего интереса к кинематографу и творчеству А.П.Ч., я полагаю.

 
И вот. Вчера. К 150-летию Антона Павловича Чехова в программе «Закрытый показ» состоялась телепремьера того самого фильма Карена Шахназарова. Я, как фаталист уже законченный, решила не только посмотреть его обязательно, но еще и надумала перечитать само произведение Чехова. И вот результат. Абсолютно спокойное восприятие и книги, и фильма. И никакого кошмара. Внутри. Может, это просто следующая стадия, а? А может смотреть такой фильм в «Закрытом показе» - это значит смотреть не одной… Помните мультик про Простоквашино? «Это только гриппом все вместе болеют, а с ума каждый по одиночке сходит».

 
Фильм

 
Фильм получился. Его стоит смотреть. Хотя оторвать его от Чехова мне трудно. И я не знаю, как бы я его посмотрела, если б не знала содержания истории. Это не экранизация. И не по мотивам. Я думаю, у Шахназарова это просто способ вытеснения из своего сознания того, что засело у него на всю оставшуюся жизнь после прочтения короткой вещицы русского писателя и врача, умевшего удивительно точно ставить диагнозы, но так и не научившего нас, как лечить все те язвы и болячки, которыми мы генетически больны уже много столетий. Может, доктор-диагност потому и стал, в конце концов, писателем-диагностом, что в практические задачи писателя всё-таки не входит лечение как таковое. А, может, наоборот… доктору, годами лечившему болезни тела, окончательно стало известно, что все эти хвори идут от «тараканов» в наших головах, от душевного неблагополучия и смятения… а копаться во всём этом -  это уже доля писательская.

 Я люблю смотреть фильмы в «Закрытом показе» по двум причинам. Во-первых, они качественно выделяются среди многих других, и, во-вторых, обсуждение картины бывает не менее значимо, чем ее просмотр. Причём не только обсуждение с гостями в студии, но и потом.. с теми из друзей и знакомых, кто смотрел передачу. В этот раз Гордон, кстати, говорил о такой проблеме современного киноискусства (или искусства вообще) как потеря диалога между создателями и зрителями (потребителями или как вам будет угодно). Но, упрекая режиссёра в «размытой» авторской позиции, подчёркивая, что он лично, как зритель, насчитал, как минимум, три разные версии ответа, и что это ему надоело, «смертельно надоело выбирать», Гордон, по-моему, упрекнул в этом не столько автора фильма, сколько автора самой «Палаты №6». Так как самым точным эпитетом по отношению к юбиляру этой недели, на мой взгляд, было слово «неуловим». Чехов неуловим. И как живой человек, как личность, и как классик, который потому и не поддается «бронзовению» и остаётся живым и манким. Чехов не даёт прямых ответов. Он ставит вопросы, он втягивает нас в мир своих героев, оставляет нас с ними один на один, не вешает на них ярлыков, и заставляет каждого из нас самих определять, с кем мы, что мы о них думаем, как мы о них судим… Чехов, конечно же, незримо присутствует в каждом (или почти каждом) из своих персонажей. Но, цитируя чеховский текст, я как никогда отдаю себе отчёт, что то или иное высказывание принадлежит всё-таки не столько самому Чехову, сколько доктору Рагину, Хоботову или Ивану Дмитриевичу (коли мы ведём речь о «Палате№6»). Чехов неуловим.  Устами то одного, то другого героя он подкидывает читателю мысли, сомнения, парадоксы, в которых, вероятно, мучительно разбирался всю свою жизнь сам. Книги его и есть пульсирующий нерв думающего и сомневающегося человека. Но написаны они твёрдой рукой. Трезво. Беспощадно. Как если бы некто беспристрастно описывал бы события и человеческие характеры со стороны.

 
Это только сначала режиссерское решение снимать фильм в духе «интервью» может показаться надуманным. Затем, вглядываясь в лица реальных обитателей психиатрических больниц, невозможно не вспомнить чеховский Сахалин, его добровольное решение отправиться туда, куда других ссылали за самые тяжкие преступления, невозможно не вспомнить его кропотливую работу над переписью каторжан. Когда за краткой и на первый взгляд самой обычной информацией о возрасте, роде занятий и т.п., собранной в картотеке,  вдруг проступала ясная картина того непрезентабельного существования людей, которое пугает, прежде всего, своей обыденностью, чем-то само собой разумеющимся, а значит чем-то, что, наверное, невозможно искоренить, изменить в одночасье. Я слышала, что та поездка на Сахалин была одним из немногих примеров того, когда литератор смог реально повлиять на жизнь, т.к. описанное им заставило власть имущих провести какие-то реальные реформы.  Чехов, конечно, тоже разный, но «Палата..» вполне в духе «Сахалина».

 
Шахназаров хоть и напоминает благополучным гражданам о том другом мире, который был, есть и, наверное, еще долгое время будет в нашей стране (фильм начинается с некой исторической справки, а заканчивается сценой с девочками, а дети – это будущее), но он далёк от публицистического воззвания. В фильме Шахназарова я даже первые кадры не воспринимаю документальными. Всё равно это кино. Всё равно это задумка режиссёра. Поэтому и дальнейшее сочетание в кадре актёров и не актёров меня нисколько не смущало. «Психи», выбранные для фильма режиссёром, были не такие уж безумные. А актёры, как известно, не совсем нормальные люди. Иначе они не смогли бы быть в этой профессии, предполагающей проживание нескольких жизней, пускай на сцене или на экране. Понятно, что искусство актёрского ремесла в том и состоит, чтобы быть другим, не став им окончательно, оставаясь всё-таки собой.

 
Темы и вопросы, на которые ни у кого нет  ответов

 
Наверное, соединение профессиональных актёров и пациентов в кадре нужно было для обозначения одной из главных тем, тут же озвученной в студии во время обсуждения: а где, собственно, та грань, которая отличает нормальных людей от ненормальных. Вопрос! И какой! Есть ли вообще хоть один нормальный человек на свете, или каждый из нас чем-то болен? В фильме доктор Хоботов (Стычкин) так и говорит: все мы так или иначе больные люди. А на вопрос «Как же вы ставите диагноз?» отвечает «По-разному. Есть много способов. Например, по запаху. Шизофреник пахнет.»  Ну, если мы будем определять шизофрению по запаху, мы сами будем похожи на шизофреников. Вам не кажется?  Далее Хоботов упоминает целый ряд гениев… И, правда, Гоголь ли, Достоевский ли… любой гений априори является выдающимся (в том числе и за рамки нормальности) человеком. Этим они и интересны человечеству. Некоторые из великих балансировали на грани патологии, выплёскивая на страницы своих произведений самые мучительные, самые страшные мысли и чувства, доставая их из самых потаённых уголков своей души  или закоулков рассудка.

 
Присутствовавшая при обсуждении фильма специалист в области психиатрии сказала, что фильм смотреть вредно, т.к. создатели ушли от Чехова,  у которого главный герой реально сходит с ума, а в фильме становится лишь жертвой насилия со стороны непонимающего его общества.

Я ещё раз заглянула в книгу, пытаясь понять для себя, сошёл ли Рагин с ума или нет. И решила, что в медицинском смысле слова, он сумасшедшим не был. Во-первых, я не нашла никаких симптомов. В самом начале рассказа Чехов в подробностях описывает сумасшедших из палаты №6. Один из них тупо смотрит в одну точку и раскачивается из стороны в сторону, другой странно хихикает, третий примеряет ордена… Про того же Громова написано, что он испытывает «манию преследования». Ничего подобного про Рагина я так и не нашла. Во-вторых, с детства помнится присказка, что настоящие сумасшедшие себя таковыми не считают. Рагин же отдает себе отчёт в том, что с ним что-то не так. Но, на мой взгляд, он правильно обозначает свое состояние в разговоре с Громовым: «Я просто пал духом».

 
«Я пал духом, дорогой мой, пал духом»

 
Вот и весь диагноз. Но он пострашнее шизофрении будет. Как ни пасть духом, когда всё, что вокруг тебя, этому только способствует. Жизнь в России – это еще то раздвоение!  Появляется новый человек на этом необъятном пространстве, чувствует себя гражданином великой родины, воспитывается на идеалах великих соотечественников своих, книжки читает, образовывается, а потом…. Потом поступает на службу и нос к носу сталкивается с обратной стороной медали. Необъятное и, правда, не объять. Даже и пытаться не стоит. Порядка не было, нет и не предвидится. От ума и образования только горе одно. А если совесть еще не пропил, то обязательно пропьешь рано или поздно. А иначе что ж? Только и дорога, что в ту самую палату…

Оставим прочих обитателей палаты №6 в покое. Кажется, они вполне довольны своим тихим существованием  и лишь служат фоном для двух главных героев. Рагин и Громов. Врач и пациент. Что их объединяет?  По-моему, степень чувствительности.

 «Я знаю только, что бог создал меня из теплой крови и нервов, да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реагирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость – негодованием, на мерзость – отвращением. По-моему, это собственно и называется жизнью. Чем ниже организм, тем он менее чувствителен и тем слабее отвечает на раздражение, и чем выше, тем он восприимчивее и энергичнее реагирует на действительность. Как не знать этого? Доктор, а не знает таких пустяков! Чтобы презирать страдание, быть всегда довольным и ничему не удивляться, нужно дойти вот до этакого состояния, - и Иван Дмитриевич указал на толстого, заплывшего жиром мужика, - или же закалить себя страданиями до такой степени, чтобы потерять всякую чувствительность к ним, т.е., другими словами, перестать жить.»

Иными словами, чтобы не страдать, надо быть нечеловеком: либо опуститься почти до животного существования (есть, пить, спать, размножаться), либо вознестись до отрешенности святых, либо умереть, освободившись от земных забот.

А если ты еще жив, способен мыслить и чувствовать, но при этом не святой и живешь в России… т.е. там, где изменить ход вещей в силу необъятности просторов никому еще за много веков не удавалось, остается только одно. Философствовать. Что и делают большинство интеллигентов-неудачников в чеховских произведениях. (Чем и я, вероятно, грешу в момент написания этого текста.) И Чехов почти издевается над этой русской привычкой.

 
- Я пал духом, дорогой мой, -пробормотал Рагин, дрожа и утирая холодный пот. – Пал духом.

- А вы пофилософствуйте, - сказал насмешливо Иван Дмитриевич.

 
Впрочем, про самого Ивана Дмитриевича автор написал то же самое: «Такой жизни не выдержал, пал духом, захирел, и, бросив университет, уехал домой… получил место, бросил… умерла мать..  поступил в судебные пристава… Эту должность занимал до тех пор, пока не был уволен по болезни.»

 
Что же или кто же довёл двух горемык до их  печального конца в палате для сумасшедших? Жизнь, господа.  Если то, что описано в определении выше, и есть жизнь. Они слишком чувствительно реагировали на раздражение. И как высокоорганизованные организмы, более других были склонны к саморазрушению. Ведь чем чувствительней механизм или прибор, тем его легче вывести из рабочего состояния. То ли дело какая-нибудь кувалда или гвоздодер, их просто так не сломаешь.

 
Так вот если говорить в этом, а не в медицинском смысле слова, то оба (и Громов, и Рагин), конечно же, сошли с ума, как сходит  (рано или поздно) с рельсов несущийся в неизвестном направлении поезд. Если нет цели, рано или поздно окажешься в тупике. Но саморазрушение личности и психическое заболевание стоят так близко, что, повторюсь, порой совершенно невозможно нащупать ту грань, которая отделяет здорового человека от больного, нормального от ненормального.

 
Как известно из повести, оба героя имели одно общее пристрастие. К чтению книг.

 
О Громове: «Надо думать, что чтение было одною из его болезненных привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался на всё, что попадало ему под руки…»

             «Был он хорошо образован и начитан, знал, по мнению горожан, всё и был в городе чем-то вроде ходячего справочного словаря.»

 
О Рагине:    «С приятною мыслью, что, слава богу, частной практики у него давно нет и что ему никто не помешает, Андрей Ефимыч, придя домой, немедленно садится в кабинете за стол и начинает читать. Читает он очень много и всегда с большим удовольствием. Половина жалованья уходит у него на покупку книг, и из шести комнат его квартиры три завалены книгами и старыми журналами. Больше всего он любит сочинения по истории и философии (!); по медицине же выписывает одного только «Врача», которого всегда начинает читать с конца (!!!). Чтение всякий раз продолжается без перерыва по нескольку часов и его не утомляет.»

 
Читают они по-разному. Один заглатывает, другой медленно пережёвывает… Но и для одного, и для другого, книги – единственная пища для ума, единственный собеседник и единственная возможность отрешиться от окружающей их действительности.

 
Беда большинства русских людей в том, что многие из них необыкновенно талантливы, умны и чувствительны, но… одновременно с этим так слепы, что не видят способа с толком реализовать свои способности, так безвольны, что ум, не направляемый на дело, начинает поедать сам себя, подобно желудочной кислоте, разъедающей стенки желудка, если ей не дать другой работы, и, наконец, так глухи ко всем окружающим, что не замечают, как начинают жалеть себя и презирать других.

 
О Громове: «Его всегда тянуло к людям, но, благодаря своему раздражительному характеру и мнительности, он ни с кем близко не сходился и друзей не имел. О горожанах он всегда отзывался с презрением, говоря, что их грубое невежество и сонная животная жизнь кажутся ему мерзкими и отвратительными. Говорил он тенором, громко, горячо и не иначе как негодуя и возмущаясь или с восторгом или с удивлением, и всегда искренно. О чём, бывало, ни заговоришь с ним, он всё сводит к одному: в городе душно и скучно жить, у общества нет высших интересов, оно ведет тусклую, бессмысленную жизнь, разнообразя ее насилием, грубым развратом и лицемерием; подлецы сыты и одеты, а честные питаются крохами; нужны школы, местная газета с честным направлением, театр, публичные чтения, сплочённость интеллигентных сил; нужно, чтоб общество сознало себя и ужаснулось. В своих суждениях о людях он клал густые краски, только белую и чёрную, не признавая никаких оттенков;  человечество делилось у него на честных и подлецов; середины же не было. О женщинах и любви он всегда говорил страстно, с восторгом, но ни разу не был влюблён».

 
И что в ответ? «В городе, несмотря на резкость его суждений и нервность, его любили и за глаза ласково называли Ваней…» 

 
О Рагине (который чаще читал книги по философии, чем медицинский журнал, и, описывая которого, доктор Чехов словно цитирует другого русского классика: «А почто лечить больных. Если больной выздоровеет, он и так выздоровеет. А если помрёт, то и так помрёт».):  «Да и к чему мешать людям умирать, если смерть нормальный и законный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш или чиновник проживёт лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины в том, что лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается вопрос: зачем их облегчать?  < > Пушкин перед смертью испытывал страшные мучения, бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амёбы, если бы не страдания?»

 
И что в ответ? В ответ Рагину, ставящему всё-таки и себя некоторым образом на одну доску с Матрёной Савишной, т.е. с другими представителями рода человеческого, не дотянувшихся до Пушкина и Гейне (само упоминание коих, впрочем, говорит о высоте полёта мыслей Андрея Ефимыча), в ответ мы встречаем на страницах повести нескольких персонажей, которых Чехов выводит если не друзьями его, то вполне отзывчивыми (в силу своих представлений об отзывчивости)  людьми. Это и почтмейстер, навещающий доктора в часы досуга, и Дарьюшка, готовая принести по первому зову пива, и фельдшер, выполняющий большую часть работы в больнице, и мещанка Белова, давшая ему приют… и даже Хоботов. Вполне нормальные люди, но… почему-то не хотелось бы быть ни одним из них, и уж скорее сочувствуешь двум главным героям, хотя выглядят они в этой повести очень даже неприглядно.

 
«Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?»

 
Это уже цитата из «Трёх сестер», ведь Чехов при всей своей неуловимости, по правде говоря, бьёт в одну и ту же болевую точку. И его пьесы только на первый взгляд ажурны и поэтичны. Да, они таковы, но беспощадности и там хватает. Везде Чехов устами своих героев повторяет одно и то же: как бездарно, как бесполезно мы проживаем жизнь, которая могла бы быть прекрасной.

 
Вот мы и отметили 150-летний юбилей Чехова. И понимаем, что слова Вершинина о том, что «через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной», так и остались  мечтами… Понимаем, что прав бедняга Тузенбах, говоря, что «после нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется всё та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» - и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.»  А когда на сцену МХТ в юбилейный вечер выходит состарившийся Олег Басилашвили и страстно и горько произносит монолог Андрея Прозорова (роль которого он сыграл у Товстоногова), становится ясно, что «Три сестры» и «Палата №6» - произведения одного автора, и увы, более чем актуальные и сегодня:

 
«О, где оно, куда ушло моё прошлое, когда я был молод, весел, умён, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее моё озарялись надеждой?  Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нём сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного учёного, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. (Как вы помните, Рагин среди всех обитателей своего городишки нашёл лишь одного и того среди сумасшедших.) Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетёт детей (привет девочкам в финале фильма К.Шахназарова), и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери…»

 
У Андрея Прозорова всё тот же диагноз: пал духом… А как не пасть ?..

 
Шахназаров  удивительно точно подобрал актёров, взяв на роль молодого Громова замечательного «женовача» Алексея Верткова, на юном лице которого уже отпечаталась вся мировая скорбь и все думы, которые ему вроде бы ещё только предстоит передумать на долгом жизненном пути. Глядя на него, охотно веришь, что он может быть и искренним и разгорячённым от своих идей, и резким, и забитым, и благородным, заботливым, и беспощадно злым… Ну, а Ильин, как зрелый мастер и поживший на земле человек, соединил в роли Рагина обе эти составляющие да так, что многим показалось, что он до сих пор не вышел из образа.

 
Так как же выглядят благородные наши герои-интеллигенты –  бывший студент, бывший учитель и бывший судебный пристав и бывший врач, призванные лечить, учить и защищать людей? А неприглядно выглядят…  и сами это понимают:

 
- Слабы мы, дорогой…  Был я равнодушен, бодро и здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом… Слабы мы, дрянные мы… И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели… Слабы, слабы!

Актриса, исполнявшая в фильме эпизодическую роль Дарьюшки, во время обсуждения совершенно точно сформулировала ещё одну тему и болевую точку «Палаты»: «Сам виноват! Вот выгнал бы санитара Никиту, когда пришёл главврачом, позднее сам бы от него не пострадал»

 
Да, не пострадал бы. Если б выгнал. Но для этого нужна воля! Нужна решимость навести порядок! А этого-то у Андрея Ефимыча и не было. «Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет. Сказать «дай» или «принеси» ему трудно; когда ему хочется есть, он нерешительно покашливает и говорит кухарке: «Как бы мне чаю»…Сказать же смотрителю, чтоб он перестал красть, или прогнать его, или совсем упразднить эту ненужную паразитную должность – для него совершенно не под силу.» И так далее, и тому подобное…

Но даже если представить себе, что есть у Андрея Ефимыча и волевой характер, и желание, вряд ли он один способен изменить годами складывающиеся устои (см. выше упомянутый монолог Андрея Прозорова), при которых жизнь из поколения в поколения течёт по одному и тому же руслу… Ведь не случайно, Рагин у Чехова лишь промежуточное звено между двумя такими же бездарными руководителями, один из которых держал гарем из медсестёр и пациенток и страшно пил, а другой, (между прочим, из столицы присланный), стремясь занять место Рагина, вовсе не торопится с наведением порядка, якобы «боясь смутить тем самым прежнее начальство». Очень удобно ничего не делать, особенно на наших просторах, где сама статистика подавляет и отнимает всякую надежду «объять необъятное»:

 
«Сегодня примешь 30 больных, а завтра, глядишь, привалило их 35, послезавтра 40, и так изо дня в день, из года в год, а смертность в городе не уменьшается и больные не перестают ходить. Оказать серьёзную помощь 40 приходящим больным от утра до обеда нет физической возможности, значит, поневоле выходит один обман. Принято в отчётном году 12 000 приходящих больных, значит, попросту рассуждая, обмануто 12 000 человек. Класть же серьёзных больных в палаты и заниматься ими по правилам науки тоже нельзя, потому что правила есть, а науки нет…» и так далее, и тому подобное…

 
Подобные же размышления довели в свое время до мании преследования и Громова (ведь он был судебным приставом и знал эту сферу изнутри): «Он не знал за собой никакой вины и мог поручиться, что и в будущем никогда не убьет, не подожжёт и не украдёт; но разве трудно совершить преступление нечаянно, невольно, и разве не возможна клевета, наконец, судебная ошибка? А судебная ошибка при теперешнем судопроизводстве очень возможна и ничего в ней нет мудрёного. Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например, судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки закаляются до такой степени, что хотели бы да не могут относиться к своим клиентам иначе как формально; с этой стороны они ничем не отличаются от мужика, который на задворках режет баранов и телят и не замечает крови. При формальном же, бездушном отношении к личности, для того, чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, за которые судье платят жалованье, а затем – всё кончено. Ищи потом справедливости и защиты в этом маленьком, грязном городишке, за двести верст от железной дороги!»

 А такой ли уж сумасшедший Громов? Чехов очень страшно выстраивает цепочку логических умозаключений, вызванных у Громова видом арестантов, и приведших его самого за решётку. Громов по сути сам себя довёл до психического расстройства. Силою воображения, возникшего, однако, совсем не на голом месте.

 
Жертвы насилия

 
«Да и не смешно ли помышлять о справедливости, когда всякое насилие встречается обществом как разумная и целесообразная необходимость?»

Насилие воплощается в облике того самого сторожа Никиты, которого Рагин не прогнал, и от руки которого и погиб в конце повести. «У него суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные. Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены, что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем попало, у  уверен, что без этого не было бы здесь порядка.»

 
Вот так и убил простодушно. Ради порядка. Положено сидеть в клетке. А они на волю запросились. Ну, так получи своё!

 
Фильм Шахназаров задумал еще в 1988 году, и изначально это должна была быть коопродукция с итальянцами, тема «жертв насилия» сопрягалась бы в те годы, конечно, с существовавшей тогда (а сейчас?!?) практикой сажать в психбольницы инакомыслящих, несогласных с режимом. Возможно, в те времена фильм стал бы «бомбой», но, по-моему, Шахназаров прав, когда с облегчением говорит в нынешних интервью о том, что рад, что тогда фильм не состоялся. Ведь свести повесть Чехова к фразе «Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них» означало бы сильно обеднить текст. Хотя эта тема, безусловно, есть и звучит остро. И звучит до сих пор страшно, т.к. молодой студент-юрист из зала после просмотра фильма озвучил ее с оговоркой «Наверное, вы вырежете это из передачи, но я всё-таки скажу». Мы до сих пор генетически боимся, хотя вроде бы времена не те. Что мы имеем в виду теперь, говоря «времена не те»? Времена сталинизма? Или времена диссидентов? Но Чехову только что исполнилось 150! И мы читаем у него чёрным по белому:

 
-Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении – бежать отсюда. Но, к сожалению, это бесполезно. Вас задержат. Когда общество ограждает себя от преступников, психических больных и вообще неудобных людей, то оно непобедимо. Вам остаётся одно: успокоиться на мысли, что ваше пребывание здесь необходимо.

 
И далее та самая фраза: «Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них. Не вы – так я, не я – так кто-нибудь третий.»

 
Тема эта страшная. Как и страшным может быть кадр, где впервые сплотившиеся в едином порыве у больничной (=тюремной) решётки Рагин и Громов заявляют о своих человеческих правах:

- Это чёрт знает что такое! Какое он имеет право не пускать? Как они смеют держать нас здесь? В законе, кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишён свободы без суда! Это насилие! Произвол!

 
Что было дальше, всем известно… И всё же, ещё более страшной мне видится внутренняя тюрьма. Та тюрьма из ловушек для ума, которая лишает человека воли к жизни, надежды на гармонию, на осознание своего места в мире, т.е лишает его той внутренней свободы, с которой можно было бы жить при любом тоталитарном режиме.

 
«Вы мыслящий и вдумчивый человек. При всякой обстановке вы можете находить успокоение в самом себе. Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, и полное презрение к глупой суете мира – вот два блага, выше которых никогда не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решётками.»

 
Вроде бы оба и сошлись на почве «свободного и глубокого мышления, которое стремится к уразумению жизни», вроде бы оба зачитывались книгами и стремились к самообразованию… Но чем закончилось это пристрастие для Рагина?

 
«Оттого ли, что книги были старые, или, быть может, от перемены обстановки, чтение уже не захватывало его глубоко и утомляло.»  То, что он так искал, он так и не нашел ни в одной из книг по философии и истории. А, не имея призвания к своей профессии, специальную литературу он всегда читал мало и начинал с конца. Погрузившись окончательно в хаос, он нашёл другое времяпрепровождение. Он стал искать по-ряд-ка. Хотя бы внешнего, за неимением внутреннего. «Чтобы не проводить времени в праздности, он составлял подробный каталог своим книгам и приклеивал к их корешкам билетики, и эта механическая, кропотливая работа казалась ему интереснее, чем чтение. Однообразная кропотливая работа каким-то непонятным образом убаюкивала его мысли, он ни о чём не думал, и время проходило быстро. Даже сидеть в кухне и чистить с Дарьюшкой картофель или выбирать сор из гречневой крупы ему казалось интересно.»

Кстати, тупая, механическая работа по силам самым безнадёжным больным и умственно-отсталым. В фильме обитатели больницы занимаются как раз чем-то похожим. Громов вставляет какие-то гвоздики в ячеечки или что-то типа того. И Никита как символ тупого исполнителя, простодушно следящего за порядком, тоже напоминает чистильщика, выбирающего сор из гречневой крупы. С помощью насилия, он лишь ставил «винтики» на «своё место». Как положено.

 
Винтики

 
«Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я не честен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье… Значит, в своей нечестности виноват не я, а время… Родись я двумястами лет позже, я был бы другим».

 
Вот настоящая беда, вот яд, отравляющий души, лишающий воли… Мы всего лишь винтики. Кто виноват-с? Не я, жизнь, господа! Жизнь! Вот настанет другая жизнь, тогда поговорим… Лет через двести-триста!

 
Опять философия!

 
Но прошло уже 150. А со времен Гоголя  и все 200. Как перестать врать самому себе? Как перестать быть винтиком? Как по капле выдавливать из себя раба? Как не пасть духом? Как излечиться?

 
Врачи

 
Я начала свои размышления на тему «Палаты №6» со своей давней фобии. Я боюсь врачей. Очень. И возможно небезосновательно. Хотя все мы, случись беда, всё равно бежим за помощью именно к ним. И боль, даже простая зубная боль, это то, что уравнивает гениев и обывателей. И эту-то боль и должен иметь в виду настоящий врач… Может быть, не удар Никиты, а именно боль, вызванная этим ударом, убила доктора Рагина, много философствовавшего, но никогда не только не лечившего никого из пациентов от этой боли, но даже не подозревавшего о её существовании:

«От боли он укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясно мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня в день эти люди… Как могло случиться, что в продолжении больше чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая, как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят.»

Отчего мы все так больны, знаем, что больны, но не можем или не хотим лечиться? – Это, кстати, отдельная и очень непростая тема. О роли врачей в русской литературе (а стало быть и в русском театре, а отчасти и кино, если говорить об экранизациях) очень интересно размышляет в своей статье «Лечить по-русски» Инна Вишневская. Советую прочитать эти несколько страниц! Приведу лишь несколько отрывков:

«Образы врачей, их поведение на страницах литературной жизни, само понимание существа и роли болезней на пути человека – совершенно особое явление в русской литературе, в русской драматургии.»

 «Художник может рассказать о пользе болезней для нравственного самоусовершенствования человека. Врач же, по смыслу самой своей профессии, по клятве Гиппократа, по велению человеческих законов, по примеру самого Христа, исцелявшего страждущих – пусть и для новых грехов, - не может не прийти на помощь больным, как бы ни была несравнима временная эта телесная боль с вечным блаженством небытия.

И всё же, и всё же, странная ситуация, странный парадокс, непостижимое дело, пугающая несообразность, трагическая беззаконность, равнодушная преступность совершается в русской классике, в драматургии в частности: врачи, выведенные на литературных страницах,  н и к о г о    н е    л е ч а т. Никого не лечат «классические» наши врачи, более того, подчас ещё и издеваются над страданием, подчас ещё и смеются над мольбами, подчас ещё и предсказывают близкую смерть,  к которой надо, якобы, относиться, философски, пожили, попили, поели, погрешили, пора дать дорогу новым поколениям.»

 
«Врачи в пьесах, в прозе Чехова. Особая, огромная страница русской литературы. Врач в творчестве Чехова – важнейшее, бесспорно знакомое лицо, определяющее и ход сюжета, и особенности характера главных действующих лиц, и состояние общества, о котором ведёт речь писатель, и взгляд в прошлое, и оценка настоящего, и мечты о будущем.»

 
«Так вот, если у Гоголя врач, запрограммированный в государственном аппарате, давно развращённом взятками, преступной порукой, не лечит, чтобы не выбиться из коллективного бездействия, если образа врачей и вообще нет в драматургии Островского – его «новых русских» ещё рано лечить, - в чеховской литературной «вселенной» доктора никого не лечат потому, что чеховских людей, и лучших, и худших, и страдающих, - лечить уже… поздно»

 
«Итак, лечить реальные болезни незачем, но и незачем, как хотели ещё и Гоголь, Тургенев, Островский, Толстой, обращаться к людям с духовной проповедью – ничего уже не решит их самоусовершенствование, их понимание души друг друга.»

 
«С Толстым как бы заканчивается великая русская литература, где поступок всё еще мог бы решить судьбу. С Чеховым как бы открывается великая русская литература, где тот или иной поступок уже ничего не решает». («Театральная жизнь», №5, 2002)

Спорно? Но, согласитесь, есть над чем поразмышлять, особенно, когда И.Вишневская приводит конкретные примеры из пьес и произведений Чехова, завершая список …апогеем истории болезни самих чеховских врачей- судьбой доктора Рагина из знаменитой «Палаты №6».

 
У меня два любимых русских классика. Гоголь и Чехов. Как вы думаете называлась заметка с анонсом «Закрытого показа» в день рождения Чехова? «ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ ПАЛАТЫ №6»

 
29.01.10

Интересно: фото_текст