Н.Н.Косточкина

    «Шинель» Н.В. Гоголь 

Другая сцена театра «Современник» совместно с Центром им.Мейерхольда

Режиссер – Валерий Фокин 

(27.01.05)

Не глядя. (впечатления до поездки)


«Шинель»… Новая постановка в театре «Современник», новая долгожданная работа Марины Мстиславовны уже становится для тех, кто хотел бы посмотреть, примерно тем, чем была шинель для самого героя Николая Васильевича Гоголя.

Надеюсь, что хоть с наступлением холодов, хоть к декабрю… удастся, так сказать, «примерить» целиком, пока же будем довольствоваться тем, как на наших глазах появляются уже «отдельные части давно задуманного гардероба»…

За первым (шокировавшим многих) сообщением в печати о новом проекте старых знакомых (Фокин—Неелова) последовали несколько статей и интервью, где уже что—то начало «вырисовываться», но, конечно, не до конца… И даже после интервью самой Марины Мстиславовны, где она писала о своей новой работе, оставалось все же совершенно непонятным, туманным само представление— а как это будет? Ну как Принцесса Космонополис (последняя премьера Актрисы) превратится в Акакия Акакиевича?

Мне очень нравилось, что до самого конца, до самого 5 октября… нигде никто ни разу не напечатал ни в одном издании ни одной фотографии (пусть даже с репетиции)… В течение всего этого времени каждый из нас, кто следил, мог только работать над внутренним образом…

Создавать что—то свое, исходя, в данном случае, конечно, из прочитанной книги и из того факта, что как бы там ни было, но Башмачкиным будет все—таки Неелова.

Не знаю, у кого как, а у меня с внутренним образом не всегда все слава богу… Может потому театр мне необходим как нечто зримое, что будит твое собственное представление, но все же является подхлестывающей силой, неким импульсом… Потому что самой иногда очень трудно.

Может потому я так и восхищаюсь всегда людьми театральными, что они каким—то образом из ничего (вернее, неведомо из чего) вдруг рождают такое!….

И все—таки я пыталась себе ну хоть что—нибудь представить в течение всего этого года…

И почему—то все время возвращалась мыслями к другой «Шинели», мультипликационной, до сих пор находящейся в стадии создания работе талантливого Ю.Норштейна. Почему?

Да потому что всерьез тема гоголевской «Шинели» в моей жизни появилась не в школе, а много позже, несколько лет тому назад, когда моя очень близкая подруга, обожающая «Ежика в тумане» и др. работы мастера, все уши прожужжала мне про его «Шинель»… Так получилось, что с подачи подруги я прочитала интервью Норштейна, его мысли по поводу этой вещи, о том, как важно Пространство, Петербург с его особой атмосферой… о его мучительных поисках той или иной сцены фильма… о его понимании Башмачкина… Потом я увидела его наброски… маленькая фигурка —Существо… закутанное во что—то непонятное… А перед этим существом— белые листы бумаги, исписанные Буквами, и Буквы эти— уже не просто буквы… и все в этой истории одновременно просто и не просто…

А еще была фотография самого Норштейна в студии, где его окружали какие—то то ли зеркала, то ли это свет, то ли тени… но это было пространство Петербурга… завораживающее…

И вот почему—то, читая слова Фокина о его идее, я вспоминала Норштейна…

А думая о Нееловой—Башмачкине, я вспоминала это Существо перед листом белой бумаги…

Думать можно все, что угодно…. А потом наступает день, когда все становится на свои места…

При всей моей любви к гениальной актрисе ничего не могу с собой поделать, и каждый раз, усаживаясь в кресло в зрительном зале или перед экраном телевизора, будучи ехидной противной, говорю мысленно: «Ну, что Вы нам на этот раз покажите, Марина Мстиславовна?»

И она каждый раз показывает! Через какое—то время ты перестаешь сидеть, расслабившись и вытянув ноги, ты выпрямляешься и натягиваешься как струна, ловя каждую секунду происходящего всеми данными тебе богом и родителями органами чувств… И при всем том, что тебе кажется, что все ты это уже не раз видел, в ЕЕ же исполнении, в какой—то миг совершенно отчетливо понимаешь, что ничего подобного…

Какие мысли пробежали у меня со скоростью (света, наверное) в голове, когда в программе «Время», а потом в «Новостях культуры» нам показали хоть что—то из того, что избранные счастливчики увидели целиком в день официальной премьеры?

Самые разные, самые противоречивые…

Ура! «Шинель»! Родилось! ………. (без комментария, первое зрительное восприятие того, что видишь)… Марина! Не Марина! Конечно, Марина! Но какая… какой… какое… что это? Кто это? Ах, вот это как!….. сцена… свет…. стул…. высокий…. стул…. костюм….. лицо…. Лицо?

Поднятое кверху… глаза…. рот….. глаза не человека…. существо…. Норштейн…его набросок… там был все же человек…. а здесь живое…. что—то живое…. Да это же Марина! Марина? Вот это (эта, этот)??? …..лоб… что—то такое странное на голове… видно же все… или из зала не видно? да какая разница… причем тут это……это двигается! Какое странное выражение? И движения тоже….

Все это за какие—то доли секунды. А потом:

…. Перо!

Бумага— что—то насквозь просвечивающее, завораживающее, от чего нельзя оторваться, в чьей власти ты находишься… заставляет выводить пером… что—то выводить пером!

….Елизавета! Это Елизавета, подписывающая приговор Стюарт (вот, насмотрелась спектаклей, теперь и кажется— ни пойми что!) Как интересно! Что общего у Башмачкина с королевой английской? Перо, которое водит их рукой... Марина, которая их играет…

Что—то сумасшедшее, что—то одержимое, что отличает их взгляды, их лица от лиц обычных людей….

И костюм… Да. Я не могу избавиться от мысли о Елизавете. И спектакле Туминаса. Там Туминас уничтожал женское начало, облачая королеву в строгий костюм и заглаживая непослушные женские локоны за уши, а то и пряча их под вязаной шапочкой, которая только сильнее подчеркивает: го—ло—ва… ра—зум… Королева не имеет права на чувства. Она— глава! Го—ло—ва!

Какое же странное это нечто на голове Акакия Акакиевича…. Интересно, а уши настоящие?

Марину опять заставили отказаться от женского начала… Снова костюм…. Мешковатый… ботинки… и «чулок»—голова… в которой бродят самые разные мысли… И главная, не дающая покоя — о новой шинели… Только что для него шинель? Все! Как для кое—кого одно время все вокруг звалось одним именем… «все для меня Мариею Стюарт зовется»….

Плохо, что я смотрела «Играем… Шиллера!»? Возможно, а с другой стороны, разве когда—нибудь (не играй и то, и другое одна актриса) пришли бы мне в голову все эти мысли….

Пришли и пришли. И ладно. Как пришли, так и уйдут.

Как пришли на какое—то мгновение и мысли о «Бесах» Вайды… когда на стене забегали черные тени, я вспомнила темных людей в спектакле по Достоевскому…

Все это время картинку показывали без звука…

Когда в «Новостях культуры» этому событию дня уделили все же чуть больше внимания, чем на других каналах, я впервые услышала голос. Башмачкин заговорил!

Меня резануло по ушам! Почему? Потому что это был голос Нееловой? Или потому, что он был странный? Или потому, что я просто не ожидала, что Башмачкин может заговорить, и странным и неожиданным был сам факт того, что он заговорил? С кем ему говорить? Он— один на всем белом свете… Не знаю, но сначала мне это очень не понравилось. Просто очень.

До этого все время были только движения, свет… крупный план… и вдруг заговорил! Голос подал! И сразу что—то разрушилось… Пронзительный голос разбил уже какой—то начавший во что—то складываться образ просто вдребезги!

А потом я стала вслушиваться… в то, что он говорит…

И когда прозвучала фраза: «А не приучиться ли мне голодать? (и через паузу) Зато духовно сыт буду»…. Я была просто ошеломлена! Это был Башмачкин! Это было что—то непостижимое, я слышу эту фразу (сегодня 9—ое, вот все это время она не выходит у меня из головы, уже 4 дня…)… Это уже была ни Марина, ни Елизавета… это было что—то абсолютно новое, ранее мне незнакомое, это был Башмачкин… наверное!

Узнаю, когда наконец—то удастся купить билеты…


Этот коллаж я сделала сама. Так сильно М.Неелова в этой роли напоминала мне Башмачкина из незаконченного фильма Юрия Норштейна.


Соблазн


С той самой минуты, когда я впервые узнала о готовящемся проекте поставить на сцене любимого театра «Шинель» с Башмачкиным-Нееловой, с той самой минуты и началась моя собственная ши-не-еееее-ль…. Шинель- искушение, шинель- наваждение, шинель как соблазн… как навязчивая мысль, засевшая в голову, как болезненная лихорадка, от которой нет никакого лечения, как предчувствие чего-то необыкновенного, чего - не знаешь сам, но ждешь, как ждут неизбежного, непоправимого…во что и вмешаться-то нельзя и сопротивляться- прямо скажем- глупо….

Потому что, однажды возникнув, шинель никогда уже не исчезнет из твоей жизни.

В спектакле это состояние потрясающе передано одной маленькой метаморфозой, которую претерпела излюбленная Акакием Акакиевичем фраза «Милостивейший государь». «Миииииииииии-лоооаа-стии-веееей-шиий» - пропевал-выписывал обыкновенно наш добрый знакомый в свой самый любимый час милой для его сердца работы. Пока однажды…. рука его не вывела на белом листе «Милостивейшииинель»…

Шинель! Она ворвалась в его спокойную размеренную жизнь как сильный петербургский ветер проникает за воротник, в рукава, пронизывает тебя насквозь и гонит-гонит-гонит…лишая привычного насиженного места.

Шинель! Закрутила и заворожила беднягу, подняв с самой глубины души такое, о чем он и не догадывался, и знать не знал, что такое бывает…

Шинель!- закралась ошибкой (у никогда не ошибавшегося, ни-ко-гда!) Акакия Акакиевича в знакомой до буковки фразе «Милостивейший государь», как закралась ему и в сердце, и в душу, и в самое существо его… став наваждением, искушением, соблазном, с которым он не в силах был совладать.

Он уже мысленно примерял ее, готовился к встрече с ней, он уже не мог без нее обойтись.

Как и я, узнав о постановке «Шинели», сразу поняла, что уже думаю о ней, хотя тогда речь шла только о начале репетиций…

Дальше я пропущу длинный период своих ожиданий, перемены настроений от того, что не только в день премьеры, но и потом, месяц за месяцем, долгожданная встреча, казалось, ничуть не приближалась… Октябрь, ноябрь… Когда и декабрь приближался к своему концу, я поняла, что одно новогоднее желание у меня уже есть!

Мне, как Акакию Акакиевичу, надо было «приучиться голодать», чтобы потом… Помните эту заветную фразу «Уже завтра!!!»

Уже завтра я еду в Москву! Мне не верилось до конца!


Мой день


27 января. Это был мой день! И лучшего для поездки на «Шинель» придумать было просто невозможно. После странной, слякотной, совершенно нерусской зимы, в эти последние дни первого месяца наступившего года природа словно решила взять свое! Улицы необыкновенно быстро покрывались сугробами, снег, не переставая, сыпал с небес и, подхватываемый ветром, выделывал такие фигуры, прежде чем достигал земли… Мороз щипал за нос и щеки… прохожие закрывались шарфами и варежками от снежной метели, поднимали воротники своих шине…. пальто… и с трудом продвигались вперед по не расчищенным дорогам.

Ничего удивительного, что в такой день на основной сцене «Современника» играли «Бесов» Достоевского, а на Другой- гоголевскую «Шинель».

Будучи в Москве, на Чистопрудном… я легко могла вообразить себя где-нибудь на Невском в Питере.

Накануне мне пришлось чинить подсобными средствами молнию на моей зимней куртке, а когда я сняла ее, чтобы сдать в гардероб… к удивлению обнаружила, что порвался рукав! Только не подумайте, что я всегда хожу в рваной одежде, просто… ничто не случайно! И погода, и моя куртка-пуховик… все было частью какого-то одного спектакля!

Даже когда я стояла уже у входа с билетом в руках (до сих пор его у меня не было, мне принесла его моя подруга), мне все еще не верилось… Правда!


Другая именно сцена!


Параллельно с репетициями «Шинели» шло бурное строительство Другой сцены. Эти два понятия постепенно стали неотделимыми друг от друга. И пока Серебренников не поставит свою «Голую пионерку» при слове Другая возникать будет только одна мысль- «Шинель». Потому те счастливчики, кто побывал уже на спектакле, непременно делились впечатлениями и о новом здании.

Что до меня… Не смотря на некоторые отличия в интерьере, я к радости своей узнала знакомый стиль любимого театра. Новое здание, гардероб, небольшое фойе, вход в зрительный зал… и размерами, и цветовым сочетанием, и простотой… напоминали и являлись прямым продолжением той старой части театра. Только в гардеробе и в фойе вместо женщин в зеленых костюмах были молодые люди, девушки и юноши, в коричневой форме. Капельдинеры так же предлагали программку спектакля, которая отличалась от прежних только тем, что на титульной стороне рядом со словом Современник стояла еще и эмблема ЦИМ. Да еще в нее был вложен один из календариков, которые, увы, бывают только в начале года… потом их просто раскупают! Календарики были 2 видов - на одном сцена из «Шинели», а на другом М.Неелова в черном костюме из «Играя…Шиллера!» (это был единственный момент, когда я подумала о связи Елизаветы и Башмачкина, потом и правда эта мысль больше ни разу не приходила). Два нововведения - на стенах! Справа - за стеклом - фотографии! Не как везде - в рамках, специально снятые для публики, а обычные, любительские, так многие хранят любимые снимки под стеклом на письменном столе. Я, всегда считавшая, что достаточно давно и неплохо знаю этот театр и его труппу, была просто удивлена своими пробелами - так много лиц мне ровно ни о чем не говорили! (Видимо на фотографиях много работников невидимого фронта: гримеры, реквизиторы…) Тем приятнее было узнавать своих! Глядя на некоторые из снимков, просто невозможно не улыбнуться! Чулпан, похожая из-за прически на какого-то ежика. Гармаш, Кваша… не буду перечислять, увидите сами! Конечно, конечно, конечно Марина! Фотография, которую я никогда раньше не видела, но красный цвет сразу заставил вспомнить об «Анфисе», а лицо, глаза, руки, волосы… притягивали взгляд как магнит! На другой стене – панорама того, что сейчас происходит на улице. Но, то ли на улице была такая погода, что хоть глаз выколи… то ли с техникой что-то, но картинка почти сливалась с белой стеной.

Народ постепенно собирался. Никаких знаменитостей я не заметила, хотя особо и не вглядывалась, форма одежды - преимущественно теплая (свитера, кофты, брюки)- холод уравнял все социальные слои. Но заметила, что все держат в руках не билеты, а приглашения. Билет, по-моему, был только у меня.

И вот когда (с небольшим опозданием) был дан третий звонок, я поняла, что…другая именно сцена!

Войдя в зал, я оказалась в совершенно темном, черном пространстве, где с трудом можно было различить ряды - всего 5, очень удобно возвышающихся друг над другом, так что можно спокойно смотреть, не злясь на впереди сидящих. Это просто сказка, потому что с любого места видно очень хорошо, а расстояние до сцены минимальное. Я привыкла к тому, что сцена всегда над! Немного над зрителями, всегда немного выше… А тут сцены как помоста нет вообще. Сидящие на 1 ряду находятся уже практически на сцене. Люди довольно быстро заняли места, и в этой темноте и тишине (такой тишины в театре я не слышала давно!) я понимала, что со мной уже что-то происходит. А когда, стоявшая все это время на сцене, едва различимая в полумраке, шинель, выпустила на волю своего хозяина, когда темное пространство вдруг наполнилось сотканным из света снегом, а такой низкий пол вдруг начал плавно подниматься, у меня просто захватило дыхание, закружилась голова, и когда через минуту все опять успокоилось, я совершенно не могла сказать, было это на самом деле или только почудилось мне… Когда, кроме шепота и бормотания Башмачкина, в зале раздались какие-то другие звуки, мне показалось сначала, что это соседи по зрительному залу насвистывают, нашептывают что-то из разных углов… Голоса, звуки, тени, открывающиеся и закрывающиеся окна, освященная лучом света табуреточка-конторка, на которую тихо падает снег… передвигающаяся по сцене шинель… все это завораживает, вводит тебя в какое-то особое физическое состояние, далекое от реальности. Малейшие посторонние звуки и движения, не вписанные в эту от начала и до конца продуманную фантастическую симфонию, болезненно вырывают тебя из того мира, в который ты успел погрузиться, причиняют боль и тебе, и тому, кто в этом ирреальном, непохожем на наш человеческий мир живет! Ибо в этом странном, звучащем, живом окружении живет не менее странный, ни на кого и ни на что не похожий…


Башмачкин


Кто он?

«Ангел — существо, не имеющее ни добродетелей, ни пороков, не имеющее характера, потому что не человек, и живущее мыслями в одном небе.»

«Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза, быстро пронзающие душу. Но их сияния, жгущего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков…»

Я не знаю, кто он. Я не знаю, таким ли его придумал Гоголь, таким ли представляла его себе я. Я просто увидела его. И все. Он появился, он был, он жил. А мне было позволено быть рядом. Больше всего мне нравилось, когда он вообще ничего не говорил, только бормотал что-то, шептал, напевал, когда он издавал звуки, не складывавшиеся в слова. Потому что слова часто слишком прямолинейны, иногда пусты…

Башмачкин в спектакле Фокина живет в окружении звуков, музыки и тишины. А слова даются ему тяжело, и если уж вам удастся разобрать что-то похожее на законченное предложение, знайте, что это очень важно, раз он все-таки смог выговорить это вслух.

«Зачем вы меня обижаете?» «Как же новую? Ведь у меня и денег на это нет» «Полтораста рублей за шинель!» «Так этак-то! Вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» И самый долгий монолог-диалог с самим собой, одним из пронзительнейших моментов которого становится «А не приучусь-ка ли я голодать? Зато духовно сыт буду!» Башмачкин говорит, когда что-то заставляет его это делать, когда он счастлив, он не нуждается в словах и объяснениях. Счастье-гармония- сродни музыке и пению, счастье-покой, счастье-умиротворение- похоже на тишину.

Сцены, где Башмачкин обитает в домике-шинели, где он сидит на табуреточке с пером и бумагой, выводя заветные буковки; сцены, где он сливается со своей новой шинелью- это сцены без слов! Жил Башмачкин в старой шинели и был по-своему счастлив. Случилось неожиданное несчастье, и он заговорил, размышляя о новом своем бытии. Только примерился к новому счастью, как новое несчастье сваливается на него еще более неожиданно, чем первое. И вновь мы слышим отчаянное «А ведь шинель-то моя!», а потом разговор со значительным лицом, которым Башмачкин захлебывается… как захлебывается от причиненной обиды ребенок… и с криком… с криком «Виии-но-ват!» исчезает в пространстве черной сцены. Было живое существо, и нет его. И опять слова больше ни к чему. Чего еще говорить?

Большую часть спектакля зрители сидят в полнейшей тишине, боясь нарушить ее, лишь пару раз один молодой человек очень искренне и очень громко реагировал с 5 ряда на то, как Башмачкин смешно изображал свое намерение ходить на цыпочках, на то, как он гордо поворачивал своей шейкой в меховом воротнике новой шинели… И это было хорошо, потому что это была живая реакция живого человека.


Башмачкин умер


Никогда еще спектакль не кончался так быстро! Ты не успеваешь привыкнуть и привязаться к этому странному человечку, ты только-только начинаешь жить его жизнью, как эта жизнь обрывается у тебя на глазах, и ничего нельзя сделать… Надо вставать и идти своей дорогой.

Сказать вам честно, что я испытала в конце спектакля? Боль? Обиду? Жалость?

Наверное, и то, и другое, и третье… но главное, чувство неловкости и стыдливости.

«И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп…»

Я на какое-то мгновение совершенно точно почувствовала себя в роли этого наблюдателя, перед которым человек - живой человек - проживал свою жизнь. На твоих глазах он просыпался, ходил в туалет, ел, переживал сладчайшие и горчайшие моменты своей жизни, открывался и получал удар, любил, умирал… А тебе почему-то было позволено присутствовать при этом. Почему? И почему при этом нельзя было пожалеть его? Разделить с ним его одиночество, его мир фантазий и грез?

«Я – брат твой!» - говорит Башмачкин. И я чувствую это. Но мне не позволено сказать ему в ответ: «А я - твой!» Мне не позволено залезть в его шинель, коснуться его пера и вывести им на белой бумаге «Ме-ми-ии-Ее-ель-ии…» Я не хочу быть естествонаблюдателем, рассматривающим в микроскоп, я хочу… быть с ним.

Но я ему не нужна.

И тогда я хочу, чтобы хоть он был. И чтобы он снова проснулся в своем домике, зажег свечу, натянул башмаки, приладил как-нибудь оторвавшийся рукав и отправился на службу… Одна улица, поворот, еще одна…один переулок, другой, поворот… еще два дома, за угол, еще одна проходная и вот он и «перебежал как можно скорее законное пространство», теперь можно сесть на табуреточку и отдышаться. А потом взять белый лист бумаги и…

Что еще остается человеку, никем не защищенному, никому не дорогому, ни для кого не нужному? Ему остается искать свою любовь там, где ее не видят другие.

«Если Акакий Акакиевич и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на середине улицы.»


                                                        Тонкие листы

                                            Нетронутой бумаги.

                                            Они, как снег, чисты.

                                            И требует отваги

                                            Решенье очернить

                                            Их строчками из букв.

                                             Не лучше ль белизна?

                                             В ней столько тайных звуков.

                                             Не слышит только тот,

                                             Кто слышать не желает;

                                             Не видит только тот,

                                             Кто не подозревает,

                                             Что белые листы

                                             Хранят самозабвенно

                                             Желанья и мечты,

                                             Ночные сновиденья,

                                             Безудержность страстей

                                             И горькие сомненья…

                                             И то, что мы зовем

                                             Игрой воображенья.

                                             Все то, что описать

                                             Словами невозможно.

                                             Вот именно для них

                                             И созданы нарочно

                                             Тонкие листы

                                             Бумаги белоснежной

                                             Спасенье для души

                                             Столь трепетной и нежной.

(эти строчки родились у меня еще в 98-ом, но вспомнились почему-то теперь)

Наверное, я еще увижу его, сидящего с озаренным от счастья лицом, а пока….


Башмачкин умер.

Но мне не жалко его. Все утро у меня страшно билось сердце, я даже пила какое-то успокаивающее, так волновалась перед поездкой на спектакль. А теперь мне было очень спокойно. Потому, наверное, что казалось, что успокоилась после испытаний душа этого маленького героя.

Потому, наверное, что он не исчез на совсем. И когда я шла по Чистопрудному в сторону метро, я знала, что эта метель и эти хлопья-снежинки – привет от него.

В спектакле белое сменяется черным, белый снег и белая бумага черными тенями, тишина и пение- сумасшедшей пляской мира бездушных разбойников, наживающихся на бедах других- с их ресторанами, бутылками, дорогими шинелями… маленькая каморка выглядит светлее и уютнее… огромных дворцов…

Он ПРИМЕРИЛСЯ к той другой жизни, попытался стать таким как все, но оказалось, что он другой, он бы ПРИМИРИЛСЯ со своей прежней жизнью, но ее больше не было, как не было больше его первой шинели. Он поддался соблазну и утратил то, что имел. «Вии-но-ват!»

Чистопрудный кончится и будет метро, тишина сменится гвалтом и шумом, белизна – неубранными лестницами с бутылками на ступеньках…

PS Цветы… Конечно, хотелось купить цветы. И мы с подругой успели перед началом в цветочный. Я выбрала белые тюльпаны. Потому что хотелось чего-то белого…

Я смогла донести их до театра и не заморозить, они хорошо продержались, пока шел спектакль, но… я не смогла подарить их!

Я спустилась к первому ряду и поняла, что цветы, кажется, буду дарить только я. Люди-тени и Башмачкин вышли на поклоны. Но они стояли так далеко – на противоположном конце сцены, что я не представляла себе, как мне преодолеть это пространство. Потом Башмачкин вышел и сел на привычную табуреточку… Но как подойти к нему?

Вы будете смеяться, но я так и не смогла. Я просто положила букет белых тюльпанов на эту табуретку-возвышение. И белые снежинки, озаренные ярким светом, падали на эти белые цветы.

По-моему, «Шинель»- очень грустная, но при этом очень светлая история…

--------

Справа и слева от меня были свободные места. Как жаль, что кто-то мог, но не увидел…

И спасибо огромное тем, кто помог увидеть этот спектакль мне.


Рецензии и фотографии к спектаклю:

http://www.neelova.ru/theatre/overcoat/

http://www.sovremennik.ru/play/about.asp?id=31&id1=full

http://www.sovremennik.ru/play/photos.asp?id=31&photo=1