|
|
"Играем...Шиллера!"
(сценическая версия трагедии Ф.Шиллера «Мария Стюарт»,
режиссер Римас Туминас, московский театр «Современник»)
16.06.10
|
Как быстро несётся время. Чем дальше, тем быстрее. Уже не год, а десятилетие пролетает, оставляя ощущение, как будто всё было только вчера… И ничего не успеваешь… не успеваешь посмотреть, прочитать, обсудить, поделиться… Чем дальше, тем больше. После «Шиллера» всегда такое ощущение, что осталось (не увиденным, не понятым до конца, не прочувствованным полностью) больше, чем ты забираешь с собой в качестве нового впечатления. И это огромный плюс спектакля, это то, что сохраняет его живое начало, заставляет на него возвращаться и не жалеть об этом. Хочу поделиться своими новыми впечатлениями, но старое в силе: спектакль – шедевр, а Туминас – обыкновенный гений))) - Оказывается, спектаклю 10 лет. 1 марта 2000 - премьера. Кстати, это была первая премьера «Современника», которую я сознательно ждала, отслеживала в новостях ТВ и прессы. Спектакль, привыкать к которому я начала ещё с периода репетиций. Все предыдущие были в моей жизни уже данностью. Оказывается, я смотрела «Играем… Шиллера!» всего три раза. + ТВ-запись со сценами из него. 20 апреля 2002. 24 июня 2003. 16 июня 2010. Первые два раза с 9 ряда, почти в одном и том же составе. Последний раз – чуть дальше, и с сильно обновлённой командой. Спустя семь лет. Даже не ожидала, что не была на нём так давно. Хотя две попытки до этого кончались заменой. Первый раз был настоящим шоком. С первой минуты и до последней. Сильнейшее потрясение от того, что происходит на сцене. И, наверное, почти нулевое понимание содержания (исторического контекста, конкретной драматургической основы – хотя я и прочла до этого пьесу-, метафоричности режиссёрских находок и т.п.) И это было здорово! Была сильнейшая эмоция! Был вдох без выдоха… Задержка дыхания на почти четыре часа в зрительном зале… А выдох был уже позже: всё, что попадалось о двух королевах, книги, письма, миниатюры, портреты… отзывы о спектакле как критиков, так и простых зрителей. Второй раз исключает шок априори. Но я увидела новый спектакль. Меня поразила уже не только игра актрис, прежде всего, конечно, актрис... меня покорила литературная основа. Шиллер и Пастернак и то, как скульптурно подчеркнул Туминас в спектакле самое главное (для него это две королевы), отсекая целые главы, акты, действия. Не стоит жалеть о них. Потому что спектакль каждый раз вызывает огромное желание перечитать книгу, и всё безжалостно отсечённое в спектакле в книге стоит на своих местах. Меня покорил поэтический текст и та тональность, та почти музыкальная партитура, следуя которой актрисы и актёры произносили тот или иной монолог. Это было ново в «Современнике». И я никогда раньше не слышала, чтобы так читали со сцены. Многие строки так и отложились в памяти – именно с той интонацией… и, кажется, с другой их читать уже невозможно. Третий раз…. Я минуте на десятой поймала себя на мысли, что третий раз я смотрю спектакль с точки зрения сценографии, с точки зрения предметов. Они вдруг потребовали к себе более пристального внимания, чем прежде. Глаза замечали их уже не только как фон… - Неслыханна. Так почитают
Бога, А не людей. ---- Родные ваши, госпожа Стюарт, В чужих краях. Ваш круг семейный – папство. Монахи – ваши братья. До
чего Хитра: наследницей её назначить! Чтоб весь народ мой вы ещё
при мне Переловили в сети
волокитства И юношество обратило взор К иному восходящему светилу…
А упадёт на самом деле ваша.
Стул
(служивший тайником в сцене Мортимера-Лестера) с треском падает, разлетаясь на
куски и заставляя весь зал вздрогнуть, в почти документальной (по ощущению и
мурашкам на коже) сцене казни Стюарт. Стулья…
Вот они стоят рядком в начале спектакля… вроде бы в одном стиле – чуть
благороднее и изысканнее обычных (дома у себя вы вряд ли такие держите), но до
трона им ещё далековато… когда на один
из них присаживается Берли, пустые вдруг заставляют подумать о прочих
советниках… Этот мелковат, а этот выскочка, этот всегда с краю, а этот
переставляют как пешку, куда кому вздумается… этот давно пуст… потому что тот,
кто сидел на нём, теперь расстался не только с тёпленьким местечком, но и с
самой жизнью. Как шатко положение при дворе. Лестер Мортимеру (словно о самом себе): Известны вам? Как всем зажаты
рты, Как все трусливы в этом
женском царстве! Героев нет, и обескрылел дух, И вся страна под башмаком у
бабы. (Мортимер, кстати, и впрямь будет целовать ей ноги в одной из сцен, но может быть от того так рьяно и театрально, что он один из немногих, кто не под каблуком, а только делает вид, чтобы войти в доверие.)
Мортимер, быстро вынимая письмо: «Вот вам письмо шотландской королевы. Потише, сэр! Её миниатюра!» Лестер
целует изображение и смотрит на него с немым восхищением. Мортимер:
«Теперь я верю вам».
Чуть позже, уговаривая Елизавету встретиться с Марией в Фотерингее, Лестер будет приводить аргумент за аргументом. А перед ступающей на зыбкую почву Елизаветой будут вырастать – шаг за шагом - стулья, словно вымащивая дорогу в злополучный парк. Виновник вы. В сцене казни стулья прекрасно справляются с ролью плахи….
Для инсценировки исторического произведения сцена не то что не загромождена, она обставлена почти аскетически. Но! Как много говорящих предметов. Как много отсылок, грамотно распределённых в пространстве и времени, так, что они не мешают друг другу, а лишь дополняют, подчёркивают, намекают, скорее косвенно, чем прямо, скорее будят воображение или память… Вместе с Туминасом и его командой мы и с предметами немного «играем… Шиллера!» Вот мычащий немой бастард двора вертит в руках голову дикого животного, некую маску-личину (почти параллельно с диалогом Елизаветы и Берли: «Чего народ мой хочет? Говорите. Чего он хочет?- Головы Стюарт.»), а чуть позже мы видим, как в лежавшую головку-тыкву вонзается нож…(Лестер: «Эй, стража! Арестуйте человека. Сейчас он мной в измене уличён. Я гнусный заговор открыл и тотчас Об этом королеве доложу.)… и есть в этом что-то языческое… как и в первоэлементах (вода-огонь-воздух-земля), активно используемых режиссёром на протяжении всего спектакля. Не только предмет, но и материал, из которого он сделан, может быть интересен. Вот Елизавета подставляет голову под горстку пепла… А Мария бессильно опускает снятый с головы парик в воду… «Я больше не Мария, тень Марии». Вот Елизавета с горделивой осанкой с трудом пытается усидеть на троне, опираясь своими женскими ножками на скользкие камни-валуны….Как шатко её положение, но тем изощрённее способы удержаться. «Я не хочу в присутствии моём О женской слабости ни звука слышать. Бывает твёрд душою слабый пол.» Вот Мария выплескивает свой гнев, подняв в воздух столб из водяных брызг. А вот уже искажённое лицо Елизаветы и снова столб… но уже из хлебных зёрен… Ими же она засыплет как землёй подло убитого
Мортимера, может быть, жалея глупого юнца, а может быть уже готовясь внутренне
совершить поступок, которого ждут от неё все…
она лихорадочно наполняет зерном хрустальные бокалы, и нежный колокольчиковый звон раздаётся в
тишине…. В спектакле много воды…она то
охлаждает пыл, то проливается слезами, то переполняет чашу терпения, то утекает
как жизнь… как вытечет до последней капли вода из сосуда в сцене казни, прежде
чем Мария умрёт. Но сначала надо испить «свою чашу» до дна. Хрусталь - это
чистота, прозрачность, открытость, но одновременно и хрупкость, непрочность,
ранимость… а в сочетании с белыми
прозрачными платьями-рубашками впечатление
обнажённости, женственности, незащищённости только усиливается. Именно белым
озарением спускается на хрустальной люстре под колокольчиковый перезвон Мария.
Женщина неземной красоты, за которую сложили в благородном порыве свои
романтические головы многие и многие мужчины. Именно в белой (чуть ли не ночной
– «Когда я наконец усну спокойно?») сорочке предстаёт перед нами и Елизавета в
минуту, где она больше всего раскрывается перед нами страдающей женщиной. В сцене
с двумя бокалами на подносе перед нами не только королева, перед нами женщина,
вышагивающая на цыпочках под «музыку» дирижирующего за её спиной Берли, вечно
сующего свой нос не только в государственные, но и личные дела. «Цари – рабы
своей высокой доли, Веленьям сердца им
вникать нельзя.» Сцена с бокалами одна из самых моих любимых сцен с Елизаветой. В
присутствии любовницы своей Так
осрамить меня, так опозорить И
на смех выставить! О, ни одной Из
женщин, Берли, так не предавали! Как она не похожа в этой сцене – с этими её растрёпанными непослушными волосами, с этой её задетой за живое женской сущностью - на другую Елизавету. Победившую насмехавшуюся над ней соперницу, но вместе с тем убившую и в себе что-то очень важное. В тяжёлой военной шинели, в тесной шапочке на голове, похожая на призрак сидит она у того самого сосуда, из которого только что вытекла по капле жизнь Стюарт: «Одну меня оставьте, господа»
Можно было бы долго ещё говорить про костюмы, про их цвет (контрастность белого и чёрного нарушает лишь золото Елизаветинского платья да алый шарф Марии в сцене казни), про их символичность, про детали, в которых, как известно, всё! Но лучше один раз увидеть) Я лишь ещё раз упомяну двойственность как одну из главных тем спектакля. К примеру, парики! Мария предстаёт пред нами с роскошными длинными локонами (кстати, locken по-немецки означает «заманивать», а манкость – одна из главных черт Марии). Но уже в сцене встречи в Фотерингее мы видим, что это- обман! Мария не в силах бесконечно уступать, ластиться обиженной сестрой у ног Елизаветы, и срывается, показывая свою настоящую сущность – почти мужскую волю, волю узницы, в самых жестоких лишениях не лишающей себя претензий на власть. И сделать этот момент настоящей кульминацией Туминасу помогает сорванный с головы парик…М: Нет, это слишком! Е:
Вот вы и показали Своё лицо, а были до сих пор Прикрыты маской. Елизавета
на протяжении всех первых сцен ходит с короткой стрижкой (почти мужской),
волосы гладко зачёсаны за уши… никакой вольности… чёрный (почти мужской) костюм
с бабочкой лишь усиливает её мужское предназначение (власть) в сцене встречи
двух королев. И лишь однажды (в той
самой ночной сцене, когда позади уже и личное свидание с Марией, и долгий
период раздумий и совещаний по поводу Стюарт со своим окружением), только
однажды мы увидели Елизавету, показавшую свою женскую слабость. Но не надолго.
Своей она заплатит мне за
всё. Готов ли приговор? Берли: Он изготовлен, Как приказала ты. Умрёт при нём, и он умрёт
за нею.
Значительно сократив текст пьесы и полностью отказавшись от первого действия, Туминас добился (пусть и шаткого!) равновесия двух королев. Шиллеровский заголовок «Мария Стюарт» уже никак не подходил происходящему на сцене действию. Дуэт двух королев был бы невозможен без дуэта двух прим, двух ярких неповторимых женщин. Игра Марины Неёловой и Елены Яковлевой стали театральным событием. Каждая по отдельности они не раз вызывали восхищение публики, но, сойдясь вместе в таком поединке, они творят просто невозможное.
Моё зрительское сердце просто
разрывается на части. Я не могу отдать предпочтение ни одной из них. То же
самое происходит со мной, когда я читаю о Марии и Елизавете. Как только я
начинаю смотреть на ситуацию глазами Марии, я полностью перехожу на её сторону,
как только автор заставляет меня «влезть в шкуру» Елизаветы, я начинаю
заболевать от одного только имени – Мария. Я ещё вернусь к ним, а пока….
Теперь
роль Лестера исполняет замечательный Сергей Юшкевич… и вот ведь ирония судьбы!
Возраст исполнителя снова мешает мне полностью принять Лестера как любовника
Елизаветы… хотя... дело даже не в том, что при таком распределении Лестер даже на
друга детства не тянет, дело не в том, что он значительно моложе… пожалуй, Лестер-Кваши по своему темпераменту
куда как более юн! Что касается Марины, то в другом спектакле она до сих пор
дуэтирует в любовных сценах с ещё более юным партнёром и ничего! Замечательно!
Да, думаю, дело тут не только в возрасте, но и в характере. Лестер Юшкевича
определённо выпал в моих глазах из треугольника, зато составил превосходную
пару Мортимеру. Илья Древнов (пылкий, сумасшедший, захлёбывающийся от эмоций)
за эти годы так вырос в этой роли, что она заиграла новыми красками. Итак, Лестер-Юшкевич
скорее политик, хладнокровный, расчётливый,
мало симпатичный по своим человеческим проявлениям. Вроде бы
мечется между Марией и Елизаветой, а на
самом деле преследует свои кровные интересы и испытывает постоянный страх,
страх быть разоблачённым. В принципе, таким он и выписан у Шиллера, чья
симпатия была явно на стороне Стюарт и её сподвижников. Мортимер-Древнов - противоположность Лестеру-Юшкевичу.
Опасный шаг. М: Опасней промедленье. Л: Нельзя, я говорю вам,
рисковать. М: Нельзя для тех, кто ей
владеть желает, А те, кто хочет лишь её спасти, Не так предусмотрительны и вялы. Л: Вы слишком опрометчивы в
таком Нелёгком деле. М: В деле вашей чести Вы слишком осмотрительны, милорд. Л: Я вижу нас опутавшие сети. М: Я полон духа разом их
порвать. Л: Но это безрассудство, а не
храбрость. М: Не храбрость –
осторожность ваша, граф. …. Л: Погибнув сами, мы её
погубим. М: Щадя себя, её мы не
спасём.
Всегда встречаю как бы в двух обличьях. Но что из них личина, что лицо? Что подлинно у вас и что поддельно? М: Хочу задать вам этот же
вопрос.
Вам отдала сейчас такой приказ? М: Она во мне ошиблась, как
Мария Ошиблась в вас.
Этот
мужской дуэт в какой-то мере отзеркаливает дуэт женский. Кстати, среди
предметов на сцене фигурирует и огромное зеркало! Искренность и несгибаемость
Мортимера обрекает его на слишком раннюю гибель. Такие если и становятся
героями, то только после смерти. Лестер, защищая, прежде всего, себя, защищает
невольно и Елизавету, на которую он с годами так стал похож - похож своими
колебаниями, промедлением, страхом сделать неверный выбор. Но эти же качества
можно обозначить другими словами, гарантирующими более долгую жизнь при дворе:
осторожность, гибкость, изворотливость, избирательность. Упрямство и фанатичность (в вопросах веры) привели Марию
Стюарт к казни. Природная нерешительность (и как следствие умение лавировать и
избегать острых камней) в сочетании с
вынужденным у незаконнорожденной опытом
приспособленчества дали Англии королеву, правление которой многие
историки называют Золотым веком) В тайных делишках как Мортимера, так и Лестера зрителю не слишком осведомлённому при первом просмотре можно легко и запутаться. А вот другие два персонажа (своими противоположными точками зрения тоже составляющие определённый дуэт антиподов) с самого начала не скрывают своих помыслов. Это радеющий за немедленную казнь Марии Берли и желающий оттянуть (если не отменить) её Тальбот. Сыгравшие на этот раз эти роли А.Кахун и Н.Попков, по-моему, уступают М.Жигалову и Р.Суховерко в другом составе.
Тебя к добру, послушайся его! Вина Стюарт искуплена страданьем, Пора возмездью положить предел. Подай ей руку, ангелом небесным Спустись в могильный мрак её тюрьмы.
Порыву чувств, сбивающих с пути. Мягкосердечье у тебя отнимет Возможность поступать, как ты должна. Стюарт нельзя спасти. Твоё свиданье С виновной будет походить на то, Как будто над своей добитой жертвой Ты тешилась в жестоком торжестве.
А я
должна остаться в стороне.
Как быть, как соблюсти мне благовидность? --- Ах, если бы одним прекрасным утром Меня могли вы вестью разбудить: «Стюарт скончалась нынешнею ночью.» Тема
свободы и несвободы сопряжена в спектакле с ещё одним мужским дуэтом. Мария в
тюрьме. Но она внутренне свободна. Ей остаётся надежда. И даже смерть – лишь
освобождение. И её фанатичные последователи тоже летают окрылённые идеей.
Елизавета на свободе, но она в постоянном страхе и напряжении, в ожидании
худшего. И её подданные тоже. Чем дольше она выслушивает советы своих
приближённых, тем больше осознаёт, что решать всё всё равно придётся одной. В
сцене подписания приговора с ней остаются только двое. Маленькие люди. Бастард
двора (замечательно исполнявшего эту роль Диму Жамойда сменил талантливый
Е.Павлов). Немой юродивый. Которому дозволено то, что не дозволено многим (как
он целует ей пальчики, примостившись у её ног в одной из первых сцен). Юродивые
всегда ассоциировались с людьми божьими. Может быть потому, подписывая
приговор, который ей так не хочется подписывать, Елизавета опирается на
костыли. Ими-то и управляет снизу юродивый бастард двора. Отдаёт же этот
документ Елизавета другому маленькому человеку. Вильям Девисон (К.Мажаров) –
простой слуга – должен решить, что делать с подписанным приговором. Пустить его
в ход, или придержать и спрятать до поры до времени. То, на что не может
решиться королева, должен решить он.
Прошу вас взять обратно. Отдаю Её вам в ваши собственные
руки.
Влагает в ваши немощные
руки. Молитесь же, чтоб он вас
просветил.
Как
известно, две противоборствующие королевы состояли в переписке, но ни-ког-да не
встречались ни в Фотерингее, ни в каком-либо ином месте. Вероятно, Шиллер прав,
когда говорит устами своих героев:
Её под топором. Не подобает Владычице на голову смотреть, Которую отрубят. Эта встреча Равна помилованью. Вслед за тем Мария станет неприкосновенной.
С соперницею. В этом Берли прав. Ей свяжет руки личное знакомство. Казнь невозможна, если их свести.
Добавилось
несколько новых штрихов и на этот раз:
Они затмили бы мою
невзрачность.
Как я хотел бы радость
испытать Тебя с Мариею увидеть рядом! Победой насладишься ты
вполне. Пусть со стыдом тогда она
увидит, Насколько всем её ты
превзошла, Фигурой так же, как умом и
сердцем.
Семь
лет назад я, как и Лестер, не
согласилась бы с тем, что та моложе… Настолько Елизавета Марины была хороша, и
чем больше художники по костюмам пытались подчеркнуть её мужское начало, тем
больше пробивалось через эту броню неистрибимая женственность, сексуальность,
манкость… Марины Неёловой. Но она была и у Елизаветы Английской! Вообщем,
Лестер (отступая от Шиллера) не столько льстил Елизавете, сколько констатировал
факт. Тогда. Но и на этот раз его слова не воспринимаются подтекстом. Только…
только уже отчётливей врезается вторая строчка.
Но, может быть, её страданья
старят.
Будь жертвой или нанеси удар. Но жизнь её есть смерть твоя,
запомни, И только смерть её есть жизнь твоя.
Раньше акцент был на слове «могла», сегодня отчётливей
замечаешь частицу «бы». Раньше вопль «все - сластолюбцы, все беситься рады» был
криком ревности, теперь концовка «а тем, что надо чтить, не дорожат» звучит горькой
усмешкой опыта и мудрости.
Она жила, не ведая ярма, Которое я на себя надела. И я ничуть не хуже бы могла Без рассуждений радоваться жизни, Но предпочла ей королевский долг. Вся цель её – быть женщиной, и этим Она завоевала всех мужчин. Все – сластолюбцы, все беситься рады, А тем, что надо чтить, не дорожат.
Е.Яковлева
не раз замечала в своих интервью, как в начале своей работы в театре часами
простаивала за кулисами, наблюдая за тем, как играет на сцене Марина Неёлова,
учась у неё. Ольга Дроздова в свою очередь не стесняется признаваться, что до
такой степени восхищалась Неёловой, что откровенно копировала её на первых
порах. В этом Яковлеву упрекнуть трудно. Но… как супруги, прожившие рядом
долгую жизнь, иногда становятся очень похожими друг на друга, так и две
королевы на этот раз показались мне похожими… своим безумием. Причём, сцена с подписанием приговора у
Елизаветы стала спокойнее. Раньше Неёлова чуть ли не на физиологическом уровне
показывала изменения, происходящие в человеке, который, лишая головы другого,
лишается разума сам. Сбивчивая речь, переходящая в ненормальный смех,
лихорадочно блестящие глаза, сменяющиеся тупым безразличным взглядом….
Измученная манией преследования… «Везде она. Мариею Стюарт зовётся каждое моё
несчастье.» Эта сцена всегда была одной из кульминаций в спектакле. Е.Яковлева,
словно не желая уступать, закончила настоящим безумием сцену в Фотерингее.
Начавшаяся с заискивания:
На царство и увенчаны победой. Чту божью власть, возвысившую вас.
(падает на колени) Теперь и вы великодушны будьте, Дозвольте не валяться мне в пыли. Мне протянииииите царственную руку, Сестре в несчастье помогите встать.
В
этом последнем спектакле Яковлева чуть-чуть не рассчитала с местом, и когда потянулась
к краю подола, сколько ни старалась, как ни прогибалась, никак не могла
дотянуться до него и поцеловать. И - как ни странно - это только обострило
ситуацию. Между ними так и осталась пропасть. А далее, словно рассвирепев,
Мария выдала монолог, соперничавший по безумию с монологом Елизаветы в сцене
подписания казни («Пусть я и грешила, Как смертная, по молодости лет, Но я
своих ошибок не скрывала.») Раньше
Яковлева произносила его совсем иначе, но в книге, в книге есть тому
оправдание:
Где
ваша сдержанность, покорность леди?
Прости, прости не помнящей себя.
Расположенья ищет, ждёт
похвал, Но только тот, который
поступает Как хочет, одобренья не ища.
Опоры не найду я в этом
деле. Что мне внушит он, то я и
исполню.
Или
остановилось и стоит На
небе солнце, удлиняя пытку? Одну
меня оставьте….
«Я бы хотел, чтобы спектакль возвращал ощущение тоски по детству. Ощущение детства связано с ощущением сиротства: нам кажется, что нас окружают друзья, учителя, родители, весь мир — но одиночество уже прорастает, оно неизбежно. В детстве мы подсознательно ищем шкаф, подвал, кладбище, чердак, содрогаясь от воображаемых опасностей — это природа, думаю, готовит нас к одиночеству. В детстве мы ищем страх, не осознавая, что нас таким образом природа уже начала учить и готовить к грядущему одиночеству. А одиночество — к смерти». (Римас Туминас) Фотографии и рецензии к спектаклю: |